Повысить рейтинг
Введите количество баллов которое хотите купить (100 балов = 2$)
*Каждый день, будет сниматься -10 баллов, чтобы поддерживать равные возможности и в рейтинге были наиболее активные психологи.
Присоединяйтесь к нам

Чтобы быть в курсе всех интересных новостей, оставьте свою почту

Также следите за нами в соцсетях

Авторизация
Логин:

Пароль:

Авторизация
Логин:

Пароль:

Укажите ваш E-mail
Подписаться

О риске быть несовершенным в процессе психотерапии: случай из практики

Подписаться на автора О риске быть несовершенным в процессе психотерапии: случай из практики
16 Сентября 2015 14:38:32
5370

Г., женщина 47 лет, разведена, на психотерапию ее привели сложности в отношениях с детьми, которые «ведут асоциальный образ жизни». Г. очень нетерпимо относится к своим «отпрыскам», гневно критикуя их по каждому поводу. Справедливости ради стоит отметить, что и к себе Г. относилась очень критично, предъявляя непомерно высокие требования к своей жизни.

Неудивительно, что последние годы до обращения на психотерапию Г. страдала множественными заболеваниями, носящими психосоматический характер. Во время описываемой сессии, которая состоялась на начальных этапах терапии, Г. была многословна, предъявляла много жалоб, однако, почти не замечала того, что происходило в нашем контакте.

По ходу рассказа она была очень критична ко мне, отвергая любые предлагаемые мною эксперименты и предпринимаемые интервенции. Время от времени была довольно язвительна, отпуская ядовитые замечания в мой адрес. Описанная ситуация вызывала во мне гнев, с которым, учитывая большое сочувствие и жалость к Г., обратиться каким бы то ни было образом не представлялось в данный момент возможным. Таким образом, я оказался заложником остановленного мною же процесса переживания. В очередной ситуации сессии, насыщенной косвенной агрессией Г., я не выдержал и импульсивно, довольно резко сообщил Г. о своем гневе.

Интервенция моя была, признаться, не очень корректной по форме и не способствовала поддержанию контакта, а скорее была опасной в смысле провокации его разрушения. Однако Г. повела себя так, как будто ничего не произошло, и вспышки моего гнева не было вовсе. Очередная аннигиляция такой моей интенсивной реакции не могла не удивить. Г., и в рассказе о своей жизни, и в актуальном поведении демонстрировала отсутствие у нее способности к прямому и открытому обращению с агрессией. Сессия закончилась в фоне напряжения, контакт, по-прежнему, практически отсутствовал.

Следующая встреча началась с предъявления типичных для Г. реакций косвенной агрессии. Я напомнил ей о событиях прошлой сессии и предложил поговорить открыто о переживании, сопровождающем наш контакт. Г. стала предъявлять довольно неясно некоторые претензии относительно процесса терапии, ни разу не сославшись на события прошедшей встречи.

Когда я попросил ее посмотреть на меня (до сих пор взгляд ее был устремлен в пространство мимо меня) и прислушаться к своим чувствам, живущим в нашем контакте, она остановилась на минуту и после произнесла: «Я очень обижена на тебя и боюсь». Ч

то-то совершенно новое было в ее голосе, выражении лица, что-то очень трогало мое сердце. Ее слова произвели на меня сильное впечатление (впервые за время терапии) – комок подкатился к горлу, я испытал жалость и нежность к Г. Обратившись к ней, я сказал: «Прости меня, пожалуйста».

Ее реакцию трудно было предсказать – ее лицо исказилось в рыданиях, которые продолжались несколько минут. Все это время, однако, Г. сохраняла контакт со мной.

Немного успокоившись, она сказала, что никогда еще в своей жизни она не сталкивалась с ситуацией раскаяния и прощения. Этот опыт был просто незнаком ей. В ее модели мира не было места праву на ошибку, разрешению быть неправым и, следовательно, возможности извинения и прощения.

Всю свою жизнь, по словам Г., она пребывала в поле (которое, разумеется, сама и помогала создавать), непримиримом к любой возможности оступиться. Ни ее родители, ни ее мужчины, ни она сама не были способны просить прощение. Естественно, что критичность в такой ситуации выступала одной из самых доступных и, следовательно, популярных форм общения с окружающими людьми.

В завершении описываемой сессии Г. сказала, что очень благодарна мне за полученный ею важный опыт. В течение следующей недели Г. удалось открыто поговорить со своим старшим сыном и попросить у него прощения за то, что порой была непримирима к нему, а также за то, что недостаточно уделяла ему внимания. Отношения с детьми стали восстанавливаться.

Вместе с тем, Г. стала обнаруживать у себя новые, до этого неизвестные ей ресурсы, у нее появилось хобби, о котором она мечтала еще с детства, но боялась осуждения окружающих ввиду возможности оказаться неуспешной в нем. Качество ее контакта с людьми, равно как и удовлетворенность им, значительно повысились.


Понравилась статья? Расскажите друзьям:

Комментировать:


Другие публикации автора:

В процессе психотерапии переживанием терапевт «лечится» вместе с клиентом
Не стоит поддерживать у клиента переживание тех феноменов, к обращению с которыми сам терапевт не готов. Если терапевт чувствителен к полю, скорее всего этого не произойдет. Промахи случаются лишь тогда, когда сам терапевт утрачивает чувствительность к контакту и его интервенции начинают носить «задорно-концептуальный» характер – появляются идеи относительно того, что ещё можно предпринять по отношению к клиенту, чтобы он начал переживать свою жизнь.

В чем опасность такой ситуации? Когда человек сталкивается с любым феноменом поля, перед ним открываются две уже знакомые нам альтернативы – концептуализация или переживание. Если переживание невозможно и какая-то привычная рабочая концепция не берёт на себя её роль, то динамика поля блокируется, что соответствует природе травмы. Под неё автоматически создаётся соответствующая травматическая концепция. Таким образом, терапевт «фасилитирующий» процесс переживания и не имеющий возможности его поддержать своим присутствием, формирует ситуацию, чреватую травмой.

Можно ли вырваться за пределы концепций?!
Предлагаю сейчас прикоснуться к одной из наиболее сложных тем в этой статье. Речь пойдет об использовании идеи суперпозиции для диалогово-феноменологической психотерапии. Тут довольно много парадоксов, которых нам не удастся избежать. Поэтому начнем с одного из них. Напомню, что суперпозиция по базовому определению квантовой механики предполагает отсутствие наблюдателя. Как только последний появляется в поле, суперпозиция коллапсирует до одной из возможных альтернатив мира и переживания этого мира. Иными словами, наблюдатель и суперпозиция несовместимы. С другой стороны, и именно в этом заключается основной парадокс, суперпозиция сопряжена с возможностью Присутствия в контакте с Другим.
Личные проблемы терапевта или спонтанная динамика терапии?
Интервенция терапевта, исходящая из спонтанной динамики переживания, может отражать личную проблему самого терапевта
Этот тезис представляется довольно весомым только благодаря многолетней индивидуалистической позиции традиционной психотерапии. С момента возникновения психотерапии является достаточно привычным фокусироваться в явном или неявном виде на проблеме клиента. Такого рода фокусировка, как правило, определяет и направляет терапевтический процесс как прямым (что происходит, например, в поведенческой, проблемно-фокусированной терапии, НЛП и др.), так и косвенным (например, в психоанализе, экзистенциальной терапии, арт-терапии и др.) образом. В любом случае проблема клиента на протяжении всей терапии остается проблемой именно клиента.

Настоящий контакт возможен лишь при условии возможности отказа от него
Присутствие неотъемлемо от свободного выбора. Оно невозможно, если способность к выбору парализована. При этом контакт разрушается либо деформируется. Он либо парализован вовсе, как например, это происходит в случае психической травмы. Особенно отчетливо мы можем обнаружить такое положение вещей в ситуации насилия, когда жертва просто не имеет возможности покинуть контакт, который уже является для нее токсическим. Либо, другой вариант, контакт начинает регулироваться аварийным способом, который обеспечивает человеку self-парадигма.
От вины и обиды – к раскаянию и прощению
Появление чувства вины является значительным событием в эмоциональном онтогенезе человека. Это одно из первых по-настоящему социальных чувств, которое предполагает, что я совершил нечто, что нанесло ущерб другому. При этом вина, в отличие от стыда, относится к действию, мною совершенному, а не к моему Я. Именно поэтому обращаться с ней значительно проще. Тем не менее, возможно и возникновение токсического переживания вины, лежащего в основе депрессии.

От токсического стыда – к творческому стыду
Стыд возникает в качестве социального регулятора возбуждения – ребенок оказывается захваченным врасплох в момент возбуждения, связанного с удовлетворением какой-либо его потребности, возбуждение при этом резко блокируется, появляется стыд. Переживание стыда всегда является следствием прерывания поддержки в поле – self как естественный процесс в поле внезапно лишается какой бы то ни было поддержки со стороны среды, до этого момента присутствовавшей.

Топ публикаций
Психотерапевтическая сказка. Учимся доброте и дружбе. Психотерапевтическая сказка. Учимся доброте и дружбе. Альберт Эйнштейн,обладатель выдающего ума, сказал:...

Вы можете подписаться на новые публикации на сайте. Для этого нужно просто указать вашу почту.

Новое на форуме

Перейти на форум


Мы в соцсетях

Присоединяйтесь к нам в телеграм

Telegram psy-practice